Диалог на берегу Волги

Главный редактор «Золотого Века» Александр Кубельский беседует с бессменным организатором Фестиваля авторской песни им. Валерия Грушина Борисом Рафаиловичем Кейльманом

Ничто не возникает само собой. За каждым событием, проектом, достижением в этом мире всегда стоит какая-то личность. Так и Грушинский Фестиваль. Хотя в его организации принимает участие огромное количество людей, однако есть один человек, которого смело можно назвать душой Грушинского. Это — Борис Рафаилович Кейльман. Близкий друг самого Валерия Грушина, он стоял у истоков Фестиваля и вот уже более тридцати лет продолжает его возглавлять. При этом он совсем не начальник. Он именно «душа». Его доброжелательность и дружелюбие позволяют сплотить многих совсем разных людей. (Я видел, что так же управляют духовные лидеры в Индии. Они не командуют. Все происходит просто благодаря взаимной любви.)

По традиции июльский номер «Золотого Века» мы посвящаем Грушинскому Фестивалю. И специально для этого номера Борис Рафаилович согласился дать обширное интервью. Впрочем, это даже не интервью. Мы просто сидели на берегу Волги и беседовали на разные темы. Что из этого получилось — судить Вам, дорогой читатель.

— Наша газета посвящена прежде всего теме человека, теме духовности. Поэтому не случаен наш интерес к Грушинскому — одному из самых заметных явлений в духовной жизни России. Пожалуйста, расскажите, как все начиналось?

 
— Валера Грушин учился в Самарском авиационном институте. Я — в Самарском политехническом. То время, 60-е годы, было удивительным. Время небывалого расцвета спортивного туризма. Буквально каждые выходные электрички и пароходики были заполнены горожанами, выезжающими на природу. Вечера было принято проводить у костра, с песнями. Тогда появилось множество талантов авторской песни. Это было пробуждением после многолетнего подавления душ во времена культа личности. Время расцвета творчества Булата Окуджавы, Юрия Визбора, Галича и многих других. Именно тогда и проявились способности Валеры Грушина. Он организовал группу «Поющие бобры», которая быстро стала популярной в нашем городе. Мы познакомились с ним, и он мне сразу стал очень близок. Я ценил общение с таким обаятельным и талантливым человеком. Валера был необыкновенно добрым и открытым. Жил он в общежитии института и в комнате его всегда находили прибежище животные, которых он тащил к себе. Я видел у него под кроватью ежиков… Да и друзей своих он старался накормить при случае. Времена были сложными. Поесть досыта удавалось не всегда. И он водил друзей к маме (она работала в столовой) и кормил. Валера был очень похож на свою маму Беллу Яковлевну. Отец Федор Иванович — военный летчик, полковник авиации. Всю войну воевал, имел много правительственных наград.

— А как погиб Валерий Грушин?

— Это случилось в августе 1967 года. Валера и еще трое человек, парень и две девушки, пошли в поход на плотах. На ночлег остановились на метеостанции. Здесь жила лишь одна семья. К началу учебного года дети уезжали в ближайший населенный пункт в интернат. В тот день глава семейства как раз отвозил детей. Когда все уселись в лодку, он никак не мог завести мотор. Лодку относило течением все дальше от берега. Провожающие уже стали расходиться, но Валера все еще стоял. И тут от очередной попытки завести мотор лодка перевернулась, и дети оказались в бурлящем ледяном потоке. Валера скинул с себя штормовку и бросился в воду. Одного ребенка доставил до берега, поплыл за другим, но так и не доплыл. Друзья Валеры, почуяв неладное, вернулись к реке. И увидели детей, уцепившихся за перевернутую лодку. Их всех спасли, а Валеру…Валеру, даже устроив тщательные поиски, не нашли. Его могилой стала река. Осталась лишь мемориальная доска, установленная в институте.

— Это интересный момент, что он не был похоронен. В таких случаях душа, в тонком теле, может еще много лет находиться где-то неподалеку…

— Что-то подобное мне тоже всегда казалось... Что Валера присутствует с нами на этих Фестивалях. Всех, кто приезжает на Грушинский Фестиваль, поражает его атмосфера, атмосфера открытости и добра. Аура здесь какая-то особая . Современные люди истосковались по добру и теплу, за этим они и приезжают. В мире, в котором мы сейчас живем, где все захвачены этой погоней за деньгами, идея Грушинского становится особенно ценной.

С Фестивалем всегда было связано много удивительных моментов. На следующий год после гибели Валеры мы собрались в каменной чаше — это излюбленное самарцами место под Жигулями. В последние дни сентября было удивительно красиво вокруг. Осенние пейзажи завораживали своими золотыми красками. И вдруг пошел дождь, да еще и со снегом. Это придало нашему сбору какой-то героический ореол… И мы решили каждый год собираться и вспоминать Валеру. На следующий год мы снова собрались, но уже на другом берегу Волги, там, где и сейчас проходит Грушинский. Расселись, стали петь и снова… снова пошел дождь. И такое происходило из года в год, хотя фестиваль мы перенесли на первые выходные июля. Гидрометеорологи также были в недоумении — это не обычно для этого времени года. Дождь шел 30 лет подряд. Как будто бы природа вместе с нами оплакивала его гибель... Но потом эта традиция закончилась. Я так это понял, что нельзя же вечно плакать… Но атмосфера щемящей грусти, счастья и доброты — остается.

Я всегда интересуюсь впечатлениями о фестивале у тех, кто приезжает впервые. Один из них мне сказал: «Я понял, что такое Грушинский фестиваль. Это много замечательных людей, дождь, и если ты поскользнешься на мокрой дороге, к тебе мгновенно протянутся десятки рук, тебя поднимут и пойдут дальше, как ни в чем ни бывало». Скажите, если в городе кто-нибудь упадет, кто-то бросится его поднимать? Нет.

— Удивительно. Такие же отношения я видел в духовных общинах в Индии…

— Вот у меня в руках бумага о выделении земли под строительство нового здания Клуба авторской песни имени Валерия Грушина. Это — символ нашего признания. Говорят, Президент России собирается в этом году посетить Фестиваль. Представители различных партий тоже интересуются нами, стремятся приехать. И меня это очень радует. Пусть приезжают, чтобы проникнуться этой атмосферой добра, нежности — пусть учатся… Мы ведь тоже партия. Как в прошлом году в вашей газете нас назвали — «партия порядочных людей».

Беседовали мы в этот момент на заднем сиденье автомашины по дороге к берегу Волги. «Как Штирлиц с Борманом,» — сказал я Борису Рафаиловичу (на нем в это время были темные очки). «Точно, — ответил он. — И мне то же самое в голову пришло».

— Кстати, Борман потом приезжал на Грушинский, Визбор то есть. В 1973 году. Он был человек номер один Грушинского Фестиваля, за ним бегали толпы. И он, как ребенок, ужасно радовался, что все его любят. И вот, шел он однажды к Волге, и одна девочка молодая говорит: «Смотрите, Борман идет». А подружка ее говорит: «Да вовсе это не Борман». Он так расстроился: «Как это, я — не Борман?»

— Как, вообще, знаменитости начали приезжать на Грушинский?

— Вначале, конечно, участвовали одни самарцы. Первым гостем — лауреатом фестиваля — стал Владимир Муравьев из Казани. В 1971 году приехал Александр Городницкий. Это стало эпохальным событием. После этого к нам приезжали Визбор, Берковский, Никитины, Сухарев. И так далее, и так далее. И потом уже не приезжать на Грушинский для известных бардов стало просто неприлично.

— Почему же именно Грушинский стал основным из фестивалей авторской песни?

— Об этом спорят немало. До Грушинского ведь уже были фестивали авторской песни и в Москве, и в Новосибирском Академгородке. Думаю, что этому способствовало немало факторов. Основной — это личности, которые приезжали сюда. Такие как Александр Городницкий, Боря Вахнюк, Володя Муравьев, Сережа и Таня Никитины. Конечно, не последнюю роль сыграла и Волга. Волга — это особый мир, особая аура.

— Волга для России, как Ганга для Индии…

— Да. Здесь красивейшие места. И этот амфитеатр на горе, и озеро, в котором плавает сцена-гитара во время фестиваля.

— А когда появилась эта гитара?

— Году в семидесятом. На втором фестивале в 1969 году в озеро запускался маленький плотик с гитарой. А потом уже конструкция совершенствовалась. И теперь, конечно, у нас есть эта красавица-гитара, которая обошла весь мир. Грушинский стал визитной карточкой Самары. Фотографии плавающей гитары помещают на первую страницу буклетов о городе.

— Скажите, а Вы с самого начала выступали в роли организатора?

— Да, так получилось. Первый год никто никого не назначал, не выбирал. Процесс пошел сам по себе. Он был захватывающим, интересным. Иногда происходили и чудеса. Бог, не Бог, но какие-то высшие силы проявлялись. Вот одна история. Было это лет десять назад. Начался фестиваль, идет концерт на горе, как всегда участников около ста тысяч. И, конечно же, пошел дождь, мелкий-мелкий. Галина Хомчик, укутанная в плащик, подходит ко мне и говорит: «Что такое, почему опять дождь? Сделай что-нибудь.» И тогда, не знаю почему, я говорю ей: «Не волнуйся, через 22 минуты дождь пройдет, я только что связался с гидрометцентром.» Я также объявил об этом всем на горе. (Но, конечно, на самом деле, я никуда не звонил.) И ровно через 22 минуты дождь прекратился! Под утро, когда все стали расходиться, я услышал: «Ну, как же здорово работает самарский гидрометцентр! Нашим бы московским бездельникам у них поучиться…» Вот как это объяснить?

— Коллективная медитация… Когда 100 тысяч человек думают об одном и том же — это происходит.

Но высшие силы, несомненно, на Грушинском присутствуют. Движению авторской песни, вообще, насколько я понимаю, была предназначена в России особая роль. В эпоху, когда в стране подавлялась любая духовность, авторская песня была как глоток свежего воздуха. Там собиралось все самое лучшее. Это была возможность как-то одухотворить жизнь людей.

— Это была своего рода религия. Одни верят в Бога, другие — в братство, в дружбу…

— Такие принципы называются субрелигиозными: чистота, братство, добро. Это еще не полная религия, но в любой настоящей религии эти принципы присутствуют. Два года назад я написал статью для «Золотого Века», Вы наверняка ее помните, о творчестве Булата Окуджавы. Там я показывал, что Окуджава играл роль своеобразного гуру, духовного учителя, в ту эпоху, когда не было никакого другого доступа к духовному знанию. Я помню один концерт, в середине восьмидесятых. Окуджаве прислали записку из зала: «Вы не хотите считать себя учителем, но можно мы будем считать себя Вашими учениками?» Он ответил: «Пожалуйста». Потребность в гуру, в учителе, очень естественна для людей. Должен быть эталон, идеал. В обществе должны быть духовные учителя или священники, играющие такую роль.

— Авторская песня была единственной возможностью говорить правду в то время, когда все речи писались на бумаге и заранее согласовывались. Когда началась перестройка и была отменена цензура, многие подумали, что теперь эпоха авторской песни закончилась. Но Бог ее хранит, и стало даже еще лучше, чем раньше — теперь авторской песне уже нет нужды заниматься политикой, и она повернулась лицом к вечным темам.

— Мне очень понравилось, как на одной пресс-конференции вы сказали, что, приезжая на Грушинский, люди одухотворяются, поэтому вы рады, что с каждым годом на фестивале все больше и больше гостей. Вся эта молодежь, которой так много приезжает в последние годы, — они, может, и не интересуются так сильно авторской песней, но попадая в особую ауру Грушинского, они очищаются. Так вы сказали. Т.е. у вас подход, своего рода, священника, заботящегося о душах.

— Я не приемлю, когда кто-то говорит: «Здесь лишние люди». Я всегда спрашиваю: «А почему вы уверены, что вы — не лишний? Чем они хуже?» Мы должны помочь тем, кто оказался обделен в чем-то духовном.

— Это настоящий миссионерский дух. Поэтому неслучайно, я думаю, на Грушинском в последние годы появились кришнаиты… Кому-то это могло показаться удивительным, но мне кажется кришнаиты очень хорошо вписались в атмосферу Грушинского.

— В данной ситуации я руководствуюсь словами Мао-Цзе-Дуна: «Пусть цветут сто цветов».

— Мао-Цзе-Дун, вероятно, шутил. Но вы отнеслись к этим словам серьезно — и это очень хорошо.

— Пусть будут и те, и другие — лишь бы приезжали с добром. Мы бы Грушинскому лавров не снискали, если бы начали от кого-то отгораживаться.

— Все мы — братья, все мы — дети одного Отца. Это — формула, объединяющая людей. На самом деле, может, вы и не знали об этом, но традиция бхакти, которой следуют современные кришнаиты, — очень близка к авторской песне. Это Движение зародилось в Бенгалии в шестнадцатом веке, начиная со Шри Чайтаньи и других великих святых. Что они делали? Они просто ходили по всей Индии и пели песни, прославляющие Бога, — и были абсолютно счастливы от этого! Зачастую они сами тут же и сочиняли эти песни. Это называется бхаджаны — песни, которые писали святые и духовные учителя. Бенгалия была переполнена группами странствующих музыкантов и поэтов, люди тонули в потоках любви к Богу. На какое-то время это Движение в Индии затухло, но сейчас возродилось вновь и распространяется по всему миру. Особенно в России, между прочим…

— Авторская песня — это, вообще, ключ к сердцу человека. Мы были когда-то на строительстве БАМа: как ребята там слушали песни, как это было для них важно! К нам на Фестиваль летят люди даже с Камчатки…

— Философия Вед говорит, что каждый из нас — это душа, а не только материальное тело, вечная душа, искорка Бога, и ее естественное состояние — петь, танцевать, радоваться. В Духовном Мире, в Царстве Бога, каждое слово — это песня, а каждый шаг — это танец. И все духовные культуры говорят об этом. Если идти вглубь, то все духовные традиции сходятся к одному: «Каждый — вечная душа, и наше вечное предназначение прославлять Бога». Все исходит из одного корня. В древности на Земле была одна цивилизация, одна культура.

— В Индии все приветствуют друг друга: «Намасте — я приветствую в тебе частицу Бога». Когда мы были в Непале, мы видели, сколько в эти края приезжает людей со всего мира. Один видный американский адвокат рассказывал мне, что приезжает сюда регулярно, и что он здесь постоянно черпает все новые духовные богатства. Здесь такая аура — и без этого себя эти западные люди уже не представляют. На Западе нет таких глубоких корней.

— Современная культура Запада — технологическая, пустая. Поэтому людям хочется чего-то другого. Иногда нас не понимают: почему Индия? Но Индия — это колыбель духовности, колыбель культуры. Интересно, что русские корни восходят туда же — к Древней Индии, к ведической культуре. Сейчас ученые изучают Русские Веды, священные писания древних славян. Эти книги очень похожи на индийские Веды, видно, что источник один. И очень легко увидеть, что русский язык происходит из санскрита. Так много общих корней: агни — огонь, видья — видеть, гьяна — знание, веды — ведать… Говорят, что само слово «Россия» произошло от «риши» — мудрец, страна духовности, страна мудрецов. Вы знаете, есть много пророчеств об особой духовной роли России. И такие пророчества можно найти и в индийских источниках. Говорится, что через Россию ведическая духовная культура распространится по всему миру… Кстати, ведь на Западе нет ничего, подобного нашему движению авторской песни?

— Да, люди Запада приезжают к нам и чуть не плачут… Там такого нет. Каждый за себя, и никто никому не нужен…

— Скажите, а ведь Грушинский фестиваль был на какое-то время запрещен?

— Да. Он был запрещен шесть лет. С 1980 по 1986 год.

— Интересно, что в эти же годы был пик преследований Сознания Кришны. Именно в начале восьмидесятых начались аресты, некоторых принудительно помещали в психиатрические больницы. А в 1986 начали выпускать. Точное совпадение по времени. В 1987 году начались первые киртаны — открытое пение Харе Кришна на Арбате. Тогда я и познакомился с этим Движением.

Интересно, что я вырос под песни Окуджавы. Мне было пять лет, и я крутил постоянно на магнитофоне Окуджаву, Визбора, Высоцкого, Галича. Ничего не понимал, но все равно слушал — завораживало. Потом научился играть на гитаре, начал петь. Стали появляться свои песни — о стремлении к чему-то возвышенному и прекрасному. А когда встретился с Сознанием Кришны — у моих песен появилась уже более глубокая философская основа.

Я все мечтаю разбить этот тонкий барьер, который до сих пор еще отчасти существует на Грушинском между кришнаитами и старым поколением бардов. Его причина — просто недостаток информации, слишком уж кришнаиты выглядят необычно… Мне рассказывал один мой друг такую историю. Он сидел на горе во время заключительного концерта пару лет назад. Между песнями была пауза, и было слышно, как из грушинского городка Харе Кришна доносятся звуки: «Харе Кришна Харе Кришна…» Говинда Махарадж, духовный учитель, начинал свой незабываемый завораживающий ночной киртан… Впереди моего друга на Горе сидели двое: отец и дочка. Девочка спросила: «А почему кришнаиты не поют здесь, на главной сцене?» «Они еще не доросли, — ответил папа. — Здесь настоящее искусство». Ах, знал бы он, какими сокровищами обладают те, кого он посчитал еще не доросшими… Иногда бывает не так легко объяснить людям серьезные вещи… Но ничего, с годами все становится на свои места.

Я давно мечтал спеть Борису Рафаиловичу свои песни. В тот день, на берегу Волги, у нас «в кустах» не случилось гитары… Поэтому «пою» сейчас, через газету.